homuncul

Эрвин Чаргафф "Белибердинское столпотворение"

Есть смысл напомнить старый текст патриарха биохимии. О том, какой наука была в эпоху открытий середины ХХ в. и во что она стала превращаться после. Э. Чаргафф - одна из ключевых фигур в расшифровке структуры ДНК. Пишет жестко и называет вещи своими именами: отдельные фразы достойны того, чтобы их распечатать и повесить на стену лабораторий. Как ни странно, со временем текст выглядит лишь более актуальным – 30 лет назад автор уже отчетливо видел тенденции, полностью захватившие науку сегодня.
Особенно будет полезно тем молодым людям, которые полагают, что занимаются настоящей наукой.


II
Однако здесь я не хочу писать о книге Уотсона — это я в свое время уже сделал. Мне хотелось бы сказать несколько слов о том, каково было заниматься наукой, особенно нуклеиновыми кислотами, в те доисторические времена (до эры Уотсона—Крика), когда еще не дошло дело до откровений, преподносимых наподобие нагорной проповеди, когда «невидимые коллективы» еще не начали играть неприглядную роль замкнутых гильдий, сдерживающих прогресс, и когда журнал «Nature» еще не печатал бойких научных фельетонов. Кроме того, я хотел бы добавить несколько слов о том, что я думаю о нынешнем положении дел.

Никто из тех, кто вошел в науку за последние десятилетия, не может себе представить, какими скромными масштабами отличалось тогда сообщество ученых. Отбору способствовало нечто вроде добровольного обета бедности, который должен был принести каждый вступающий в это сообщество. Если не считать прикладных лабораторий, игравших большую роль лишь в некоторых отраслях науки (например, в химии), то только в университетах существовали исследовательские должности, да и тех было очень мало, а оплачивались они плохо. Один из моих прежних руководителей уверял меня, что для него достаточным вознаграждением служила сама возможность вести исследования по своему усмотрению. (Впрочем, он имел еще и вполне приличный посторонний источник дохода.)

Наука — или, во всяком случае, та ее часть, которую я знаю,— была скромной; она была дешевой; она была открытой. Тогда еще можно было ставить эксперименты в прежнем смысле этого слова. Сейчас все трудятся над «проектами», результат которых должен быть известен заранее, иначе не удастся отчитаться в непомерных ассигнованиях, которых требуют эти проекты. А статьи пишутся тем не менее по-старому, как будто открытия, о которых в них говорится, были результатом поисков.

В промежуток между двумя мировыми войнами было сделано очень много важных научных открытий. Их поток продолжался и даже усиливался в Соединенных Штатах примерно до 1950—1955 гг., а потом заметно ослабел — почти в обратной пропорции к числу новых работников, приходящих в науку. Я знаю не так уж много столь разительных примеров диалектического перехода количества в качество.

Поскольку в то время научные эксперименты обходились сравнительно дешево, всегда было заманчиво устремиться в какую-нибудь новую область. Риск был минимальным, результаты, к сожалению,— иногда тоже. Но путь к ним всегда был радостным. С тех пор благодаря нескольким могучим техническим достижениям положение изменилось. Применение изотопных меток привело к развитию целой отрасли промышленности, продукция которой становилась все дороже по мере того, как росло разнообразие меченых соединений и снижались требования к их чистоте. Мощные центрифуги и другое оборудование в огромной степени расширили пределы возможного, но в еще большей степени удорожили достижение этих пределов. Появились и такие новые методики, например хроматография, электрофорез и спектрофотометрия, которые принесли больше пользы, чем вреда, И все-таки, по грубым подсчетам, нынешняя моя научная статья обходится раз в 20—25 дороже, чем такая же статья, подготовленная 35 лет назад (если вообще возможны такие сравнения). Мне могут возразить, что подобные подсчеты бессмысленны: чтобы обрести еще одну оперу Моцарта, мы бы ничего не пожалели. Однако это возражение легко отвести, поскольку никто из нас опер Моцарта не пишет.

III
Малочисленность научных работников в те времена имела и другие последствия. Было сравнительно легко открывать новые области деятельности и возделывать их: никто не опасался, что его немедленно ограбят, как это почти неминуемо происходит сейчас. Симпозиумов тогда созывалось сравнительно немного, а их участники не представляли собой полчища голодной саранчи, жаждущей новых областей, куда можно еще вторгнуться. Библиографические списки составлялись сравнительно честно, в то время как сейчас целые блоки ссылок перетаскиваются путем своеобразной трансдукции из одной статьи в другую, так что если на какую-то работу перестают ссылаться, то уж навсегда. Такой разрыв преемственности традиций — вероятно, одно из самых разрушительных последствий массовости научного сообщества, в котором мы живем сейчас.

«Что ново — то истинно» — эта иллюзия исказила сам смысл научного исследования. Стремление быть постоянно «на гребне волны» несовместимо с поисками истины о природе, а эти поиски и есть наука; когда говорят: «Теперь это уже не истина», истины нет вообще. Несколько лет назад я слышал, как один мой видный коллега объявил на научном съезде: «Результаты, о которых я докладывал в прошлом году, были основаны на фактах, которые теперь не имеют места». Такая форма отречения пришлась бы очень кстати Галилею и не вызвала бы возражений у инквизиции. Наша нынешняя литература до краев полна фактами, но я боюсь, что многие из них уже «не имеют места». И если хваленое самоочищение науки теперь прекратилось, то это только отчасти вызвано все возрастающей сложностью все хуже излагаемых экспериментов. В гораздо большей степени это результат той атмосферы спешки и гонки, в которой сейчас часто ведутся исследования: в «чаду безумств, балов и баловства» (Байрон. «Дон Жуан»).

Беглый набросок золотого века науки, которого никогда не было, я закончу еще двумя штрихами. Поскольку ученых было немного, молодому научному работнику было легко заработать себе репутацию. Две - три приличные статьи — и он уже был свой.
Наши тогдашние научные знания были ограниченны — мы еще не были оглушены многократными мощными взрывами фактов (из которых немало до крайности тривиальных); благодаря этому можно было понять основы одного или даже нескольких разделов науки. Это буколическое время, кажется, кончилось; все мы уже не плывем, а отдаемся течению. Или, если выражаться не столь метафорично, наука, как и любой другой вид деятельности, не может процветать, если занимающиеся ею имеют возможность знать все меньшую и меньшую часть того, что им следовало бы знать. И даже если сделать скидку на нынешние трудности приобретения необходимых знаний, я должен сказать, что меня ставит в тупик крайняя нелюбовь к химии и неведение ее, которые я часто встречаю среди молекулярных биологов. Химия — это наука о веществах; и поскольку молекулярная биология изучает вещества, а не торгует ими, как предметами потребления, постольку хорошее знание химии ей необходимо.

IV
Мне было бы очень жаль, если бы создалось впечатление, будто я пытаюсь нарисовать идиллическую картину доброго старого времени. Я вырос в жестокие времена, и чем дальше, тем становилось хуже. Я уже писал как-то, что меня удивляет, как это в такое скверное время появилось так много хорошей науки; пожалуй, это единственная область деятельности человеческого разума, которая до последнего времени была на подъеме. Тем не менее не следует удивляться, что в насквозь прогнившем обществе даже от святых слегка попахивает гнильцой.

Одно из главных несчастий моего времени — манипулирование человечеством с помощью рекламы. В области науки эта злая сила долгое время не проявляла себя — может быть, из-за того, что у растущего капитализма и молодого империализма были другие заботы, а может быть, благодаря тому, что ученые в силу своей малочисленности ухитрялись оставаться невредимыми, запрятавшись в щелях общества, которое тогда еще почти не обращало на них внимания... Однако к тому времени, когда появилась на свет молекулярная биология, все механизмы рекламы были готовы к бою. И вот тут-то сатурналия и разыгралась в полную силу.

V
Я не хотел бы, чтобы у читателей создалось впечатление, будто молекулярная биология началась с двойной спирали... Ее родословная, вероятно, восходит к открытию трансформирующих свойств ДНК и началу изучения бактериофагов. По моему мнению, вряд ли стоило создавать новую науку, которая состоит, в сущности, в приложении к биологии химических и отчасти физических методов: для этого существуют биохимия и биофизика.

Я прекрасно помню ощущение, которое испытал, увидев в «Nature» те две первые статьи о ДНК. Их тон был явно необычным — в нем было что-то высокомерное, что-то от оракула или даже от десяти заповедей. Все трудности, например, даже сейчас не очень понятный механизм расплетания гигантских двуспиральных структур в условиях живой клетки, просто отбрасывались с той самоуверенностью, которая позднее так ярко проявилась в нашей научной литературе. Это был тот самый дух, который вскоре принес нам «центральную догму», против чего я выступил, по-моему, первым, потому что никогда не любил наставников-гуру, пусть даже и с докторским дипломом. Я увидел в этом первые ростки чего-то нового — какой-то нормативной биологии, которая повелевает природе вести себя в соответствии с нашими моделями.

Структурная модель, предложенная для ДНК в первой статье,— двойная спираль, нити которой связаны парными основаниями,— представлялась мне не только самым изящным решением с эстетической точки зрения; это был и наиболее вероятный вывод из закономерностей спаривания оснований, ранее обнаруженных мной во многих препаратах ДНК. В значительно меньшей степени я был согласен со схемой репликации ДНК, предложенной во второй статье. Даже сейчас я не могу сказать, что совершенно с ней примирился: механизм синтеза ДНК in vivo все еще мне неясен.

Я не знаю, как обстояло дело в 1865 г., когда Кекуле предложил перевернувшую всю органическую химию структурную модель бензола: были ли тогда выпущены галстуки, украшенные веселенькими шестиугольниками? Вряд ли, потому что тогда еще не наступило время массового оглупления, а искусство рекламы было еще в пеленках. Во всяком случае, рекламная свистопляска, которая последовала за обнародованием модели ДНК, вероятно, не имеет себе подобных в истории науки.

VI
Научная индукция, по сути дела, представляет собой параллелограмм сил — рациональной и иррациональной. Вот почему Наука во многих отношениях не столько наука, сколько искусство. Поэтому невозможно переоценить роль, которую играют в научном исследовании воображение, непредвиденные выводы, основанные на неожиданных аналогиях. Если все можно предсказать заранее, то на нашу долю остается только безрадостная проверка. Чем больше мы полагаемся на аксиоматические построения, на предписанные модели, тем больше ограничивается свобода научного интеллекта и тем меньше нового может быть обнаружено. Боюсь, что именно в таких условиях работает сейчас в значительной своей части молекулярная биология.

Исследователь постоянно рискует переоценить истинность своих наблюдений, оставляя еще меньше места для диалектики. Для меня же научная истина складывается из всего того, что пока еще не опровергнуто,— в лучшем случае это плотная мозаика приближений. Поэтому преследование имеет гораздо большую ценность, чем сама добыча, или, если выражаться мягче, путь к цели исследования важнее самой цели. Не значит ли это, что я предлагаю считать покровителем ученых Сизифа? Вообще говоря, нет. Самым трагичным в судьбе этого мифологического героя было то, что он всегда вкатывал в гору и упускал один и тот же камень; по-моему, это как раз то, чем занимаются сейчас многие молекулярные биологи. Статьи, публикуемые в этой области, технически весьма грамотны. Поскольку независимо от того, какой биологический объект изучают, идут в ход одни и те же методики, результаты обычно подтверждают друг друга, и это толкуется как доказательство единства природы. Когда же появляется какое-нибудь новое оборудование или новая методика, возникает новая группа результатов, и это почитают научным прогрессом. Пелена монотонности опустилась на область науки, которая когда-то была самой живой и привлекательной из всех. Раньше каждая из биологических дисциплин имела свое характерное лицо, свою сферу интересов и этим привлекала свой определенный тип ученых. Теперь, когда я иду по лаборатории, занимаются ли в ней вирусами или физиологией развития, я вижу, как все сидят перед одними и теми же ультрацентрифугами или сцинтилляционньши счетчиками, производя на свет все те же совпадающие кривые. Слишком мало места осталось для самого важного — для игры научного воображения. Homo ludens (человек забавляющийся) отступил перед убийственной серьезностью больших финансов.

VII
Отмеченное интеллектуальной слабостью, наше время отличается между тем необыкновенной категоричностью суждений. Многие великие построения современности — экзистенциализм, структурализм, трансформационная грамматика, центральная догма и другие принципы молекулярной биологии, превращенные в лозунги,— все они с самого начала выглядели какими-то искусственными и преувеличенными. В них был привкус чего-то не совсем честно заработанного. Как образы, которые нам показывает в своих зеркалах фокусник: зеркала затуманиваются, и видения исчезают. Многое из провозглашенного, возможно, и соответствует истине; но все это выглядит пышной упаковкой, которая занимает куда больше места, чем само содержимое. Создается даже впечатление, будто само существование содержимого зависит именно от упаковки.

Тем не менее я не желал бы кончить на этой ноте. Мне хочется напомнить несколько имен. Это имена тех, кто проделал основополагающие исследования по нуклеиновым кислотам и кого я знал лично — или до, или после того, как я покинул мирное поприще, чтобы заняться суровыми проблемами химии нуклеиновых кислот. Некоторые весьма важные работы по химии пуринов и пиримидинов провел Т. Джонсон из Йэльского университета, благодаря которому я впервые попал в Америку. В Берлинском университете я встречал Стейделя — когда-то он был одним из сотрудников Косселя. Александр Тодд познакомил меня с лабораториями органической химии, когда я в 1934 г. посетил Оксфорд. В Рокфеллеровском институте я часто встречал Ф. Левина, чьи работы, особенно по сахарам, входящим в состав нуклеиновых кислот, заслуживают более высокой оценки, чем они получили. В том же институте я несколько раз мельком видел великого и скромного Звери. Еще были Галланд Джордан и Дж. Дэвидсон, Браше и Каспсрссон, Боуден и Пири, Хаммарстен и Джорпс, Таинхаузер и Герхард Шмидт, Мирский и Поллистер, а в Москве — мягкий и вежливый Белозерский. В Колумбийском университете много лет работал Закариас Дише — без его дифениламиновой реакции не могло бы быть выполнено большинство работ по ДНК. Многих из этих людей уже нет, но, к счастью, не весь этот список заупокойный. Все они работали тогда, когда исследователи еще не были столь отчуждены от предмета своих исследований, еще до того, как изучение природы стало вестись открытым способом и на первый план вышли вскрышные работы. Сейчас обитатели обреченного замка, в который превратился Дворец Науки, говорят на одном и том же языке, но не понимают друг друга.

Немногие разделяют мое мнение — и во всяком случае, не те, кто некоторое время назад поднял меня на смех в одной журнальной статье, заявив, что мой идеал ученого — это Луи Пастер в исполнении киноактёра Пола Муни. Может быть, они и правы, хотя я в этом сомневаюсь. Однако что мне действительно не нравится — это когда Е. coli выступает в роли природы. Уж слишком велика разница в таланте.


источник

Еще один текст Чаргаффа How Genetics Got a Chemical Education
А ведь создается именно впечатление Плача о "Раньше и травка зеленее, и девушки краше...". Наука изменила свой статус, ничего тут не поделаешь. Однако, вернуться в идеал автора проще пареной репы. В смысле работы, не в смысле завоевания статуса. Маленький университет в тьма-таракани. При наличии построннего источника дохода - сиди, делай дешевые эксперименты на дешевом оборудовании. Раз в 5 лет выезжай на конференции. По наблюдениям есть не малый слой людей, которые так живут. Понятно, что властителем дум не будешь, но за науку работают они не из-за этого, а из-за удовольствия от процесс. Все честно и по-старинке. Так? :)
Фразы типа
Сейчас все трудятся над «проектами», результат которых должен быть известен заранее, иначе не удастся отчитаться в непомерных ассигнованиях, которых требуют эти проекты. А статьи пишутся тем не менее по-старому, как будто открытия, о которых в них говорится, были результатом поисков.
...
Такой разрыв преемственности традиций — вероятно, одно из самых разрушительных последствий массовости научного сообщества, в котором мы живем сейчас.
...
Слишком мало места осталось для самого важного — для игры научного воображения.
наводят на мысль, что проблема здесь на самом-то деле не в том, что сообщество разрослось и стало заниматься какой-то ерундой вместо Науки, а скорее - в том, что современную науку, которая очень сильно разрослась как вширь (количеством фактов), так и вглубь (сложностью фактов), и в которой все низко висящие плоды, до которых можно дотянуться одной лишь игрой научного воображения, уже сорваны, пытаются мерить устаревшими критериями. Чаргафф - это ещё ничего: представьте себе, что бы на эту тему Архимед с Платоном понаписали!

Да, это действительно ужасно, когда вся ценность исследований определяется числом публикаций, которые никто не читает и которые за время от написания до публикации в рецензируемом журнале успеет повторить ещё несколько групп китайцев или индийцев - но это ущербность не современных научных работников, а тех, кто пытается оценивать их вклад по старой схеме. Наука изменилась, и точно так же должен измениться тот шаблон, по которому осуществляется производство знаний и контроль качества на этом производстве. И менять нужно именно эту старую систему, подстраивать под новую науку. А если делать по старинке, одной лишь игрой научного воображения, то получается что-то типа той истории с зоологом в недавнем посте.
Разница между "той" наукой и "этой" такая же, как между ручным трудом и массовым машинным производством. В том числе, и по конечной эффективности. Оно, конечно, приятно иметь часики, над которыми мастер трудился целый год, но на всех таких не хватит. И все современные технологии это продукт штамповки. Нынешняя наука чем-то похожа на конвеер. Не представляю себе, чтобы наука за которую ратует Чаргафф была бы способна на, например, геномные проекты. Они именно проекты, как бы ему это слово не нравилось.

Ну и, конечно, как уже сказали выше, те, кто хочет, могут работать и по старинке. Возможности для этого есть.
В современную науку вкладывают деньги, чтобы получить возврат на инвестиции. В результате наука становится похожей на бизнес. Хорошо это или плохо - кому как. Лично мне нравится видеть как мои идеи внедряются в производство. Совсем неплохо заработать на своих идеях...
а у нас в зоологии все по старинке... наверное, по причине весьма скромного финансирования.
Великолепный текст. Надо давать читать первокурсникам.
Не рановато ли? Не нюхавши пороха, могут не придать значения. Впрочем, вам виднее.
Спасибо за статью. А оригинал где можно достать?
Я из совершенно другой области, но и у нас борьба за гранты и обещание результатов в заявках стали общим местом. С другой стороны, у нас благодаря росту компьютеров и интернета исследования сильно подешевели. То, что в 90-е можно было сделать только в Оксфорде или IBM, теперь мжоно делать хоть на Шпицбергене.
Оригинала я найти не смог, иначе обязательно сослался бы на него. Но могу предложить еще один текст: How can we return to small science?
Хотя его никто не послушал, сейчас мы это уже знаем.

Спасибо, интересно. Многое из того, что он говорит правда, наверное.
Ох, хотел бы всё прочитать, но засыпаю. Наткнулся на "относительно дешево". Это ж как так? Химию делали на десятках грамм - сейчас на десятках миллиграмм и ниже. Биологию - раньше не берусь сказать, теперь в микролитрах, если приспичит, то и в пиколитрах.
Вы попали в Топ-30 Зиуса!
Ваш пост написан настолько интересно, что вы попали в Топ-30 Зиуса самых обсуждаемых тем в Живом Журнале.
Это очень положительное явление. Пожалуйста, продолжайте в том же духе. © Зиус
По-моему, большинство выводов относится только к молекулярной биологии и смежным дисциплинам.
История, которую он излагает, тоже, видимо, свойственна бологии, причем американской. Действительно, кто будет вкладываться в биологию в военные и послевоенные годы? Зато физикам в то время жилось отнюдь не плохо. Более того, только Америка, видимо, и могла себе позволить в те годы хоть какую-то биологию. У других стран ресурсов еле хватало на создание новых бомб.
Похоже, автор скучает по временам, когда ученым просто платили и позволяли заниматься свободным творчеством (немного утрированно, но даже в России таких людей много). В современном мире науке приходится оправдывать деньги налогоплательщиков. По-моему, это нормально, что ученым приходится выбивать деньги на исследования или подстраивать исследования под те цели, на которые дают деньги. Излишняя "суматоха", видимо, сохраняется из-за того, что новые виды рыночных отношений еще не устаканились в науке, но думаю, что со временем темпы суеты либо снизятся, либо перестанут вызывать отторжение.
Согласен с вами. С уходом последних динозавров никто уже не будет знать, что науку можно делать как-то иначе. Будут подстраиваться и работать на промышленность.
Тут, собственно, проблема только одна: получится ли добиться фундаментальных продвижений того же уровня, что удалось динозаврам.
> распечатать и повесить на стену лабораторий

«Мы тут опер Моцарта не пишем». Обязательно повешу.